Девочка и мертвецы - Страница 74


К оглавлению

74

Он искоса посмотрел на молча шагающего Рыбнева.

— Не одобряете, уважаемый?

— Отчего же? — Рыбнев пожал плечами. — Мне по большей части всё равно: жизнь моя разрушена и чтоб придать ей хоть какой-нибудь смысл, я собираюсь отыскать одного человека и серьезно потолковать с ним кое о чем; цель, конечно, не такая глобальная, как у вас, гражданин Судорожный, но уж какая есть.

— Хотите хаша? — спросил вдруг Судорожный, снимая со спины ведро. — Прямо сейчас?

— Мы же спешим вроде, — вяло возразил Рыбнев.

— А ну и пусть! Потерпит ваша ферма и моя некромасса!

Судорожный отошел к обочине, расставил на мягкой земле солнечную горелку, зажег огонь.

— Есть у меня чувство, уважаемый, что когда бы мы ни пришли, придем мы точно вовремя.

— Интересная мысль, — вздохнул Рыбнев.

Судорожный набрал воды из ручья, поставил ведро на огонь, подождал, когда вода закипит. Погладил Огневочку по голове, подвел к ведру. Лошадь выпучила круглые глаза, однако безропотно опустила голову в кипящую воду; по лошадиному телу прошла судорога.

— Быстрый хашик приготовим, — сказал Судорожный. — Бульончик-с.

— А вы все-таки боитесь, — заявил Рыбнев. — Откладываете встречу с некромассой.

— Не вру, ей-богу: не боюсь. — Судорожный помотал головой. — Просто подумалось, что если сольюсь с некромассой в ближайшем времени, то хашика, может, и не отведаю уже. А это такое объедение! Надо хорошенько вкус запомнить.

Рыбнев присел на дорогу.

— А вы сами-то боитесь? — спросил Судорожный, расчесывая лошади гриву костяным гребнем.

— А я боюсь, — сказал Рыбнев. — Только не фермера: себя боюсь. Пустоты в себе какой-то боюсь…

— Это бывает, — деловито объяснил Судорожный. — Но обычно проходит. Если, конечно, не тяжкий грех на душе…

Рыбнев промолчал, и Судорожный не стал развивать тему. Облизываясь, они ждали, когда хаш сготовится, а лошадь тем временем переступала лохматыми копытами в жидкой коричневой грязи: отдавала жизненные соки наваристому бульончику.

Глава третья

Ионыч тщательно прицелился. Марик прыгнул в сторону, беспорядочно размахивая лопатой: чуть-чуть до Ионычева ружья не дотянулся. Ионыч выстрелил и попал: не зря целился. Марика отбросило к окну, лопата отлетела как-то вбок и вонзилась в гнилую доску. С крыши мальчику на голову полетели тонкие сосульки, дырчатый снег, подгнившие заячьи перья. Марик схватил сосульку зубами, и холодные искры залечили ушибы.

Ионыч неторопливо перезаряжал ружье. Не собравшись еще толком с силами, Марик кинулся на него: бросок получился не ахти какой, Ионыч успел поднять ногу и пихнул Марика в живот. Хлопец отлетел к раскрытому окну и перевалился через подоконник.

— Врешь — не уйдешь! — взревел Ионыч, подбегая к дому и направляя ствол в окно.

«Добегался», — понял Марик. Схватил первое, что попалось, со стола, выставил это перед собой, чтоб защитить лицо. Зажмурился: а вдруг промажет.

Выстрела не следовало.

— А чой это ты? — неожиданно ласково позвал Ионыч. — Отпусти-ка ее. Отпусти.

Марик открыл глаза и посмотрел на то, что схватил: это была круглая металлическая тарелка с тремя лампочками. Горела желтая.

— Отпусти-ка тарелочку, — ласково попросил Ионыч и даже ружье спрятал. — Не навреди драгоценному объекту: он ведь важнее нас с тобой вместе взятых.

— Н-не отпущу, — разбитыми губами прошептал Марик и отполз к стене. — Хоть убейте, не отпущу!

Ионычево лицо в окне исказилось, словно на экране дрянного телеящика.

— Как же это не отпустишь? — шепотом спросил Ионыч. — Невинный объект погубить хочешь в угоду своей славе? Он же тебе ничего не сделал! Отпусти его: давай разберемся, как мужчины!

— Вы мне в голову выстрелите, если отпущу, — сказал Марик, — где уж тут «как мужчины».

— Ну, выстрелю — и что? — Ионыч пожал плечами. — Примешь смерть, как мужчина, а не свиненок. — Он приподнял ружьецо. — Если поточнее прицелюсь, может, и не задену тарелочку.

Марик сжал тарелку в руках, чуть согнул: тарелка жалобно запищала.

— Опустите ствол! Сломаю!

— Сил не хватит! — дрогнувшим голосом заявил Ионыч.

— Я мертвый, мне всего хватит!

— Мертвым преимуществом пользуешься, свиненок неблагодарный? — прошипел Ионыч. — И кто ты после этого?

— Да вы на себя посмотрите сначала! — закричал Марик в отчаянии. — Что вы с Катей делаете!

— Это для ее собственного блага, — отрезал Ионыч. — Чтоб выросла приличной девушкой, а не какой-нибудь проституткой, шалавой подзаборной.

— Вы ее избиваете!

— Я в ее глупую башку знания вбиваю!

— Да пошел ты, грязный турище! — завопил Марик и метнул в Ионыча тарелку. Ионыч схватил тарелку на лету, осторожно положил на подоконник, погладил.

— Спасибо, Маричек.

Хлопец сообразил, что оплошал, и метнулся из комнаты. Грянул выстрел, посыпались деревянные щепки.

— Ну, теперь далеко не уйдешь! — заявил Ионыч, влезая в окно. — За то, что с непознанной тарелкой пытался сделать, я с тебя живьем шкуру спущу!

Марик заметался между стенами. Увидел дверцу в чулан, откинул щеколду, влетел внутрь. В темноте пахло кориандром и пылью. Марик подтащил к двери тяжелый сундук, загородил. В дверь постучались.

— Сам в ловушку забежал? — Ионыч хохотнул снаружи. — Молодец!

— Посмотрим! — дерзко ответил Марик, отступил назад и упал, споткнувшись обо что-то мягкое и белое. Сдирая коленки, подполз к белому и охнул: это была Катя. Миг Марику казалось, что девушка мертва, но она открыла глаза, увидела мальчика и прошептала:

74