Девочка и мертвецы - Страница 49


К оглавлению

49

Водка всегда во всем виновата — злой продукт, безбожный.

Глава четырнадцатая

Немыслимые преграды пришлось преодолевать Рыбневу и Лапкину по пути на восток; коровья лепешка, состоявшая из мертвяков, разрасталась им вслед, уничтожая в пути постройки и укрепления, пожирая и протыкая ложноножками солдат и гражданских. Над головами наших героев пролетели геликоптеры: разбухшие от осознания своей значимости металлические бульдоги с пропеллерами. Запустили ракеты. Землю тряхнуло. Раздались многочисленные взрывы. Впрочем, ни Рыбнев ни Лапкин не верили в их эффективность.

На одном из перекрестков они увидели ревущего мальчишку лет пяти.

— Мама! — кричал чумазый ребенок. — Мамочка!

Лапкин хотел пробежать мимо, но Рыбнев, не говоря ни слова, подхватил мальчонку и понес с собой под мышкой, как чемодан.

— Товарищ майор, ну зачем? — спросил Лапкин на бегу.

— Пока совесть остается — по-другому не могу, — ответил Рыбнев.

Мальчишка реветь перестал: наверно, от неожиданности.

— Я думал, что в федеральной службе дисциплины одни кровопийцы, — признался Лапкин. — А вы, товарищ майор, человек душевный, хоть и очень несправедливо мне тогда в пузо врезали. Может, притворяетесь?

Рыбнев промолчал: при таком темпе движения у него не получалось соблюдать дыхание. А вот Лапкину хоть бы хны. Молодость, мать ее.

— Вот вы, небось, сейчас не к начальству на доклад спешите, — заметил Лапкин, — а невесту свою спасать или больную мамочку. Что, угадал?

— Угадали, рядовой.

Вот и знакомый узкий домик в три этажа с верандой и овальными окнами; дверь выбита и валяется, бесхозная, у крыльца. Рыбнев опустил мальчонку на снег, холодея от страшного предчувствия. Приказал:

— Рядовой, посторожите мальчишку. Я скоро.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Рыбнев сделал шаг и наступил на пушистый труп кота Кузьки; тому свернули шею и выкинули на улицу. Рыбнев поднял голову и увидел, что окно на Сашенькиной кухне распахнуто. Рыбнев сразу перехотел заходить, потому что жутко испугался неизбежности; он впервые позволил себе по-настоящему сблизиться с человеком, и по глупости своей строил уже планы на совместную жизнь с Сашей, а тут такое дело…

Рыбнев всё же поднялся в пятую квартиру. Вышел минут через пять с невесомым тельцем на руках. Опустил Сашу на снег, взял Кузьку и положил рядом. Снял шапку.

— Прости, родная моя, похоронить тебя по-человечески не успею; но если выживу, обещаю, вернусь и похороню на дне Махорки, а по поверхности воды пущу розовые лепестки… — Он замолчал, потому что кроме этих сухих слов, подсмотренных в какой-то книжке, ничего придумать не смог; не научен был, как близких хоронить.

Ему показалось, что Сашины глаза дрогнули; нет, только показалось.

— И даже в серую не превращаешься… — прошептал Рыбнев. — А ведь, наверно, хорошо бы было: хотя бы так.

Лапкин сначала молчал. Но с запада донеслись пальба и разрывы, и он решился поднять голос:

— Ну что, товарищ майор, уходим или как?

— Ты уходи, — сказал Рыбнев. — На озере станция есть: может, там пересидишь. Или уедешь подальше отсюда. Только за мальчуганом проследи, хорошо?

— Прослежу, — пообещал Лапкин, хватая мальчишку за руку. — А вы как же, товарищ майор?

— А мне надо кое-кого навестить, — сказал Рыбнев.

Развернулся и побежал.

Глава пятнадцатая

Сокольничий ухаживал за Катенькой, когда вернулись Ионыч и остальные. Народ в ужасном состоянии духа пошел выпивать, а Ионыч заглянул в комнату к Феде. Увидел, как сокольничий прикладывает холодный компресс к Катенькиной голове и пьяно рявкнул:

— Это еще что за беспредел?

— Заболела наша лапушка, — грустно сказал Федя. — Простудилась: жар у нее.

— Да она симулирует! — заявил Ионыч и чуть не свалился на стол. Кое-как сохранив равновесие, он прижался спиной к стене и пробормотал: — Валить нам надо, Федя, в срочном порядке валить. Дядь Вася, оказывается, сумасшедший: в пьяном состоянии зарезал девушку цепного пса олигархов.

— Беда-то какая! — воскликнул сокольничий, приподнял слабую Катенькину голову и дал девочке попить водички.

— Она, шалава грязная, конечно, заслужила смерти, — заметил Ионыч, — но разве дядь Вася имеет право судить? Кто вообще имеет это священное право?

— Только бог и имеет, — заявил Федя. — Даже святые великомученики не имеют; да и незачем им судить.

— Вот и я говорю. Но теперь девушка мертва, и федеральщик через дядь Васю наверняка выйдет на меня. А разве я виноват? Я пытался остановить этого сумасшедшего, начать с ним серьезный диалог, но его будто подменили — шипел и плевался ядом, словно бешеное животное!

— А что на площади, кстати, происходит? — спросил сокольничий. — Постреливают, что ли?

— Наверно, из пушек в небо палят — праздник серости все-таки, — заявил Ионыч.

Федя вздохнул.

— Надо немедленно уходить, — повторил Ионыч.

— Надо-то надо, но как с Катенькой быть? Кажется, она серьезно заболела.

— Дети выздоравливают быстро, даже заботиться не надо, — заявил Ионыч, но сокольничий покачал головой:

— Боюсь, ты ошибаешься, Ионыч.

— Да как ты смеешь мне возражать? — закричал Ионыч. — Очумел, что ли, скотина?!

— Я… смогу… идти… — прошептала Катенька, поднимая голову. — Только… не ссорьтесь… дяденьки…

— Спи-отдыхай, лапушка, — прошептал Федя. — Не переживай попусту.

— Говорит, сможет идти. — Ионыч нахмурился. — Получается, врет?

49